—    Оно имеет достаточно советников и без меня! Известно только, что обанкротившуюся внешнюю поли­тику меняют.

Всегда откровенный, прямой разговор. Осмелев, жур­налисты излагают свои претензии к конголезскому госу­дарственному аппарату: бюрократия, бестолковщина, ни у кого нельзя добиться исчерпывающего ответа на те или иные запросы. Лумумба призадумывается, видимо, соглашается с мнением иностранных наблюдателей. «Господа, прошу вас не забывать, что мы лишь начи­наем учиться управлять своей страной. Будьте снисхо­дительны…»

—    Как мало у нас подготовленных людей!—часто повторял Лумумба и в то же время не переставал восхи­щаться талантливыми конголезцами.

Он был тесно связан со многими артистами, скульп­торами, знатоками фольклора, художниками. Уже буду­чи премьер-министром, он навещал художника Раймонда Ликумбе. Тот обладал фантастической работоспособно­стью: выставлял по двести-триста полотен. Не в павиль­оне, а на захолустной африканской улице! Ценители африканской живописи съезжались к нему, раскупали картины, а через два-три месяца Ликумбе снова расстав­лял свои полотна около хижин и палисадничков.

Лумумба любил до самозабвения африканские мас­ки. Уедет в деревню к знакомым мастерам и пропадает там полдня.

…Премьер оставил ботинки в машине, сбросил сороч­ку и босиком, в одной майке и закатанных до колен брюках направился в сарай, к мастерам, обнаженным по пояс, так что видна затейливая татуировка на груди и мускулах рук. Черный ваятель ушел в работу, премь­ер—в раздумья…

У него всегда в запасе были свежие, только что по­черпнутые из жизни впечатления: он всегда был готов поспорить о прочитанной книге. Полюбившиеся стихи запоминал сразу и читал их по многу раз своим собе­седникам из желания поделиться совершенной красотой, талантом человека. Он радовался каждой гордой, умной’ честной строке, кому бы она ни принадлежала.

Лумумба восхищался уменьем африканца мыслить образами и сам в совершенстве владел этим искусством. Но его страстью и его призванием была политика. Его жена Полин рассказывала потом:

—      Целыми днями и ночами Патрис говорил о поли­тике. Он жил^ только ради этого. В течение многих лет он считал себя лидером народа, и у него никогда не было времени ни на что другое, кроме политики. Он был очень терпим к недостаткам тех людей, с которыми он общался. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь ссорились. Я пе помню, чтобы он резко разговаривал со своими товарищами. Он доказывал, убеждал и радовался, когда ему это удавалось. Меня он часто звал «моя лукоке- ша» -жена-предводительница… У него было какое-то обостренное восприятие всех историй о предательстве, об измене общему делу, о вероломстве, о бесчестных поступках. Когда он узнал потом, что Касавубу сместил его с поста, то, придя домой, сказал:

—     Вот, Полин, разыгрывается и в Конго история Иоси­фа, которого продали братья. Продали и предали!

Но он был уверен, что одержит верх. Я думаю, что эта вера и помогла ему в тюрьме. Никто другой не вынес бы таких мучений: ведь его били каждый день…