Хотя Берк постоянно напоминает французским революционерам о высшей политической значимости истории, на деле он остается поразительно близок к ее просвещенческому пониманию. Это становится ясным при рассмотрении самого выразительного авторского отступления в «Размышлениях». Говоря о бедствиях, обрушившихся на человечество в прошлом43, Берк пишет: «В большей своей части история рассказывает о несчастиях, которые принесли в мир гордость, честолюбие, скупость, мстительность, похоть, соблазн, лицемерие, неуправляемые страсти. Эти пороки являются причинами всех бурь». Он пишет далее» что эти пороки стали причиной перечисленных бедствий: «Религия, мораль, законы, прерогативы, привилегии, свободы, права человека— это предлоги [курсив Берка]». Особенности человеческой природы (гордость, честолюбие и так далее) суть подлинные движущие силы человеческой истории, именно они сделали историю такой, какая она есть, тогда как все то, чему нас настойчиво учат сочинения по истории, не более чем «предлоги». Теперь понятно, каким образом Берку (в отличие от Руссо и философии естественного права в целом) удалось сохранить значительную роль за историей, не отказавшись в то же время от стиля изложения и дискурса философии естественного права. Человек, вернее, его наименее привлекательные страсти, упомянутые Берком, творят историю, вот почему история свидетельствует о человеческой природе. Ex ungue cognosceris leonem.

Как подчеркивал Мейнеке, Берка охотнее и внимательнее читали в Германии конца XVIII — начала XIX века, чем на его родине в Англии47. Это весьма странно. Немецкое историческое сознание, постепенно эволюционировавшее в историзм, было более радикальным и более ярко выраженным, чем позиция Берка. Его концепция истории и ее движущих сил еще не выходит за рамки просвещенческого взгляда.