На этом фоне особый интерес представляет позиция Гегеля. Ему удалось преодолеть традиционную дисциплинарную

иерархию истории и философии с помощью разработанной им философии истории. Он хотел привнести свет философской истины в область того, что является лишь «вероятным», то есть в область исторической истины; по его словам, «философский подход не имеет другой цели, кроме устранения случайности исторического знания». Он надеялся достичь этой цели, наделив философский разум некоей ролью в истории. В своих лекциях по философии истории он утверждает: «единственною мыслью, которую привносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершался разумно». Идеи разума достаточно, поскольку разум действует в истории и, значит, способен постичь и познать себя, если его направить на то, что фактически является его собственным прошлым.

Как известно, приверженцы историзма обвиняли Гегеля в том, что он «открыл» в прошлом не больше исторических и политических истин, чем сам же в нем спрятал. Для ученых, подобных Ранке или Гумбольдту, Истина прошлого обнаруживается лишь благодаря исследованию исторических фактов, а не пустой философской спекуляции19. На самом деле это хорошо известное и, на первый взгляд, весьма скромное притязание имеет первостепенную важность, если рассматривать его в рамках истории отношения двух дисциплин. Действительно, оно означает полный переворот в иерархии: абсолютная достоверность признается теперь за историческим фактом, а философия низводится до уровня «вероятного». Таким образом, гегелевская философия истории представляет собой решающий момент в отношениях между двумя дисциплинами: статус истории был всегда несравнимо ниже статуса философии; Гегель возвысил историю до уровня философии и на которое время две дисциплины обрели неустойчивое равновесие в его философии истории.