Эта точка зрения позволяет нам понять, что картезианское эго, сомневающееся во всяком знании лишь для того, чтобы получить доступ к абсолютной достоверности, напоминает Людовика XIV, который скрылся от парижской суеты в Версале, чтобы утвердить свою абсолютную власть над Францией. Несоизмеримость сохраняется, пока мы фокусируемся на эпистемологии и политических практиках XVII века в отдельности. Можно сколь угодно долго размышлять об этих доменах и сколь угодно глубоко их исследовать, но это никогда не приведет к интеллектуальному прозрению, возникающему после принятия точки зрения, которую рекомендует историк.

Конечно, идентификация с точкой зрения, предлагаемой историком, не всегда затрагивает глубины нашей личности. Точка зрения останется за пределами личности, идентификация

оказывается частичной и мимолетной. Тем не менее знакомство с множественностью точек зрения каждый раз добавляет нечто новое, пусть даже самый малый фрагмент в мозаику нашей личности. В конечном счете это не может не повлиять на нас. Многое в этой связи уже было указано немецкими теоретиками XIX века, которые вслед за Гумбольтом осознали, как историческое знание способствует Bildung. Буквально немецкое слово Bildung значит «образование» — в данном случае образование нашей личности — коннотация, потерянная в его английском эквиваленте edification3. Наша личность меняется, когда мы читаем историю, благодаря тому, что репрезентация, пусть чисто логически, способствует формированию нашей идентичности. Но что такое наша идентичность, как не протеево множество точек зрения, слабо связанных между собой?

В этом смысле политическая репрезентация — символ всякой политики; и уже за одно это следует воздать должное представительной демократии. Символ всякой политики она делает своим центром.