Мейнеке приводит несколько примеров того, как в сочинениях Ранке это выразилось в макиавеллевском понимании прошлого. Мейнеке замечает, что Ранке стремился сгладить многочисленные случаи нарушения договоров, имевшие место в прошлом, посредством «гибкой диалектики», которая пусть и не полностью игнорировала личную моральную ответственность исторических деятелей, но отводила ведущую роль стечению обстоятельств и политике силового давления — то есть философии raison detat, оправдывающей нарушение договоров.

Вероятно, Ранке догадывался о близости своей позиции к макиавеллизму. Прежде всего вспоминается инаугурационная речь 1836 года, в которой Ранке утверждал, что «задача Истории состоит в раскрытии сущности государства на основе событий прошлого; задача политики состоит в дальнейшем развитии достигнутого при этом интеллектуального просветления». Как и Макиавелли, Ранке полагает, что историческая необходимость — наиболее надежный ориентир для политика. Кроме того, интересен странный уклончивый отзыв о Макиавелли, написанный Ранке под конец своей долгой карьеры историка, где пылкое отрицание макиавеллевского лицемерия сочетается с оправданием его в свете трудностей, препятствовавших объединению Италии. Ранке испытывал глубокое уважение к житейской проницательности Макиавелли и пытался смягчить его вызывающие заявления, подчеркивая, насколько Макиавелли по сути оставался близок к такому общепризнанному философу, как Аристотель58. Все проблемы и вопросы, связанные с релятивизмом, свойственным историческому сочинению, уже различимы в этом любопытном образце самодеконструкции.

Я начал эту главу с аргумента Штрауса о несовместимости доктрины естественного права и истории; надеюсь, вышесказанное прояснило, почему этот традиционный взгляд неверен.