Такое предположение высказывает Гуго Гроций, который, разумеется, не был картезианцем, в методологических пролегоменах к сочинению «О праве войны и мира»:

Предмет моей главной заботы — выразить то, что относится к естественному праву, понятиями настолько ясными, что никто не сможет оспаривать их по своей воле. Принципы естественного права, правильно понятые разумом, почти столь же очевидны, как чувственные ощущения.

А в другом месте он даже ставит знак равенства между доказательствами в математике и в философии естественного права16. Следовательно, хотя Гроций не был противником доказательств в истории (стоит лишь вспомнить, как он использовал историю — скорее, злоупотреблял ею — в сочинении «De antiquitate reipublicae Batavicae» («О древности и строе Батавской республики») для доказательства того, что суверенитет Голландии всегда принадлежал Генеральным штатам, а не правителям страны и их наследникам, например Филиппу II Испанскому) — история не играла никакой роли в его философии естественного права. Сходным образом большинство теорий общественного договора, предложенных после Гроция в XVII-XVIII веках, редуцировали историю к фундаментальному событию доисторического основания общества. Спустя полтора столетия та же идея обнаруживается у Руссо. Даже если согласиться с аргументацией Лайонела Госсмана или Горовица (в интереснейшей книге о французском мыслителе десятилетней давности), что история занимает гораздо большее место в политической мысли Руссо, чем признают современные исследователи его творчества, приходится все-таки признать, что история оставалась для Руссо абстрактной категорией, никогда не включавшей в себя целостность и конкретные подробности, свойственные, например, истории отдельной нации.