Зависимость Вольфа от модернистской традиции видна по резко выраженному этатизму и абсолютистским тенденциям, роднящим его практическую философию с «левиафанами», порождавшимися в рамках модернистской традиции. Трактат Вольфа занимает исключительное место из-за

сочетания в нем теоретической и практической философии; его латинские сочинения были более осторожными76.

Поскольку рискованно основывать общие выводы на сочинениях отдельного, пусть и выдающегося автора, теперь предстоит заняться более плодотворным вопросом о том, какую форму принимал синтез аристотелизма и модернизма в немецкой политической мысли XVIII столетия и что было причиной этого синтеза. Для этого следует сконцентрироваться на так называемом учении Klugheitslehre и на камералистике. В XVII веке Klugheitslehre (то есть учение о благоразумии) совпадало с аристотелевской практической мудростью и считалось наукой о наилучших средствах для достижения определенной цели. Еще до триумфа модернистской традиции происходят изменения в аристотелевской традиции, в результате чего эти средства стали связывать с Pflichtenlehre, учением о долге. Равновесие между философской и практической мудростью здесь смещается в пользу первой сильнее, чем принято в аристотелизме: долг и определение его сути логически предшествуют проблеме практической реализации должного.

Камерализм перенял учение о долге из области индивидуального поведения и распространил его на обязанности государства перед своими подданными — разумеется, что это означало весьма драматическое расширение области должного. До того в обязанности государства входило обеспечение общественной безопасности и общего благоденствия.