Можно ли участвовать в африканерской позиционной войне из Парижа? Не служит ли Брейтенбах, несмотря на его сентиментальные уверения, будто он «навеки предан делу южноафриканского народа», самым ярким примером интеллектуала-отщепенца? Вектор всех его противоречивых порывов — изгнание, и в изгнании в конце концов завершается его путь; он — неприкаянный одиночка. Вырисовывается следующий ряд: сначала Маркузе и Фуко расстаются со всякими надеждами на рабочий класс как движущую силу социальных перемен, да и на самих интеллектуалов. А затем и Брейтенбах оставляет все надежды на нацию (аналог рабочего класса) — не только на свою, но и на другие тоже. Африканеры и африканцы в одинаковой мере пали жертвой его горького реализма, да и сам Брейтенбах больше не претендует на роль активного борца. Все боги повержены, критик в конце концов приходит к полному безверию. Он живет в изгнании в Париже, живет комфортно — просто потому, что в Париже все могут жить в комфорте, — в городе, который беженцы и репатрианты считают своим: «La France aux frangais; Paris est a nous». Этот лозунг передает умонастроение Брейтенбаха (точнее, настрой его работ), но скрывает ту убежденность, которая стоит, как это ни странно, за неверием. Почему он сидит в Париже, а пишет о Южной Африке?

Пройти через все. Добиться ясности. И продолжать борьбу. Я знаю, властные структуры практически неизменны, и, когда их разрушают, они тотчас же сменяются другими, столь не закрытыми и бесчестными. Но я должен остаться там в надежде как-то помочь выразить эту тревогу. Я знаю, что вовсе не обязательно верить, что добьешься своего, чтобы двигаться дальше.